уж проститите, братцы,
но что-то в ЖЖ сегодня просто какой-то непрерывный водкоавтомат удивительных и поразительных материалов.
Так что буду весь день их у себя воспроизводить.
Вот например:

" http://furia-krucha.livejournal.com/17501.html

Repaguli Esenini.

„До свиданья, друг мой, до свиданья“, издательство „Индрик“, Москва, 2001, 220 стр., тираж 1000 экз.

В первой главе этого любопытного сочинения его автор --- Дмитрий Леонидович Садальский, рассматривает всевозможные версии гибели Есенина. Перебрав несколько ходячих теорий самоубийства, и признав их не соответствующими свидетельствам очевидцев о последних днях жизни Сергея Александровича, он переходит к более интересным гипотезам о насильственной смерти.

Оказывается за последние 80 лет образовалась целая cottage industry по расследованию событий происшедших в номере 5 гостиницы „Англетер“ в ночь с 27-го на 28-е декабря 1925. Впрочем, согласно некоторым исследователям, убийство произошло и не в этом месте или не в это время.

Некоторые из версий достаточно экзотичны. Тут и месть Льва Соснова (участника убийства царской семьи), пытавшегося организовать травлю Есенина, когда тот ещё имел высокопоставленным покровителей. И дуэль с Яковом Блюмкиным (эсером убийцей Мирбаха), которая могла состояться ещё в сентябре 1924-го, после ссоры в гостинице (а как же?) „Новая Европа“ в Баку, откуда Блюмкин под фамилией Ильин руководил операциями резидентуры на ближнем и среднем востоке.

Ещё более сомнительны и убийство из ревности бывшей женой З. Рейх, или отравление Эрлихом (по сообщению приятеля Есенина художника Сварога), с которым погибший познакомился лишь совсем недавно, конфликт на религиозной (!) почве с сотрудниками МИДа Адольфом Рогой и Ю. В. Левитом, и уж конечно, ликвидация из-за угрозы разоблачения якобы реально существовавшим „Орденом русских фашистов“, за участие в котором поэт действительно был арестован вместе с Клычковым, Орешиным и Ганиным.

Разбирается, конечно, и стандартная версия убийства Главным Полит. Управлением, основанная на признании (через 50 лет, в 1976 году) некоего Николая Леонтьева. Биография этого персонажа, впрочем, такова, что интересующий нас эпизод выглядит самой реалистичной, придающей всей картине достоверность, подробностью. Вот её вехи: сын крупного фабриканта, потомственный почётный гражданин С.-Петербугра, сотрудник ВЧК, телохранитель Троцкого, после убийства Есенина уехал на Дальний Восток, чтобы внедриться в контрразведку атамана Семёнова, перевербован последним, боролся с советской властью до 1945 г., отсидел 25 лет в лагерях, в конце жизни покаялся, чуть ли не принял схимну. „Человек эпохи возрождения“ или, как говорит Галковский, „карнавализьм“. Промолчав 50 лет эта замечательная личность рассказала историю своей жизни случайно встреченному Виктору Титаренко и тут же скончалась. Граф Монте..., простите, майор Титаренко, выждал (для надёжности) ещё 25 лет и поведал эту историю широкой публике (опубликовав в журнале „Чудеса и приключения“). Вспоминается М. Агеев (он же Марк Леви, причём тут Булгаков?), то ли автор „Романа с кокаином“, то ли выдумка Набокова, который, в перерывах от труда на литературном поприще, пытаясь заслужить прощение за политическую неблагонадёжность, послужившую причиной его высылки из СССР, организовал в Констатинополе (где он, по словам его любовницы Лидии Червинской, проживал по парагвайскому (ну конечно!) паспорту), покушение на Франца фон Папена, получил советское гражданство, вернулся в Россию, где и сгинул. Такое впечатление, что составители этих биографий в детстве читали слишком много Дюма и Буссенара.

Итак, разобрав все известные версии, Дмитрий Леонидович вынужден вернуться к „самоубийству в приступе меланхолии“, каковое объяснение, в силу своей универсальности и недоказуемости, его, разумеется, не устраивает.

Начав расследование по второму кругу он, на этот раз, сосредотачивает своё внимание на второстепенных персонажах из окружения убитого. Не буду докучать перечислением всех тупиковых ветвей, добросовестно разобранных в главе второй. В конце-концов дело доходит до бухгалтера некоего московского кооператива Георгия Осиповича Крюкова, с которым Есенин встретился летом 1925-го. Несколько неожиданное знакомство не так ли? Причина этой дружбы, описанием которой заканчивается вторая глава, может навести читателя на след разгадки, поэтому повествование переходит на галоп. Они познакомились в ресторане после того, как Всеволод Рождественский подсел за столик Крюкова. Приняв его за Есенина.

Вот что произошло ночью 27-го декабря: Крюков, вовлечённый в финансовые махинации, бежит в Ленинград и останавливается в 5-м номере „Англетера“, где встречается с Есениным, уже несколько дней живущим в номере 41. Крюков рассказывает, что думает о самоубийстве. Есенин с Рождественским, пытаясь развлечь бухгалтера, приходят в нему в номер с парой бутылок вина. Вскоре Крюков засыпает на диване расположенном за ширмой (ширма упомянута в протоколе осмотра места убийства), на этот диван завтра утром положат снятое из петли тело. Рождественский уходит и возвращается с новым вином и Эрлихом, добивающимся знакомства с поэтом. За время их отсутствия, опьяневший Есенин пишет знаменитое стихотворение:

До свиданья, друг мой, до свиданья,
Милый мой, ты у меня в груди.
Предназначенное расставанье
Обещает встречу впереди.

До свиданья, друг мой, без руки и без слова,
Не грусти и не печаль бровей,---
В этой жизни умирать не ново,
Но и жить, конечно, не новей.

Адресованное, разумеется, Крюкову, в серьёзность намерений которого никто особо не верит. Эрлих же считает, что он находится в номере Есенина. Есенин засыпает за столом, Эрлих уходит, Рождественский будит Есенина и отводит его в номер. Проснувшийся посреди ночи Крюков в отчаянии накладывает на себя руки. Утром Эрлих возвращается к 5-му номеру и находит там повешенного. Сообщив администратору, он бежит к Рождественскому. Теперь он понимает, что вчерашнее стихотворение было предсмертной запиской. Рождественский приходит в 41-й номер и рассказывает поэту о происшедшем. Внезапно Есенин, утомлённый постоянной травлей, предлагает подтвердить слух о своей смерти. Он сам ещё точно не знает, чего он хочет. Смутно ему видится, как ускользнув от своих бед, он на время переменит образ и место жизни (может быть уедет из страны), а потом вернётся и раскроет своё инкогнито. Рождественский договаривается со своими друзьями Медведевым (критиком) и Фроманом („литератором“) о помощи.

Вот уж, на первый взгляд, из огня да в полымя. Гипотеза ещё более неправдоподобная, чем те, которые она призвана заменить. Остаток третьей главы посвящён „доказательной базе“. Во-первых, оказывается идея сымитировать свою смерть пришла к Есенину достаточно давно. В частности, его приятель поэт имажинист Иван Грузинов приводит в своих мемуарах следующий диалог:

- Напиши обо мне некролог!

- Зачем?

- Я скроюсь. Преданные люди купят гроб, устроят мне похороны... В газетах и журналах появятся статьи...

Более того, в качестве понятых при осмотре места убийства расписались Рождественский, Медведев, Фроман и Эрлих. Их же подписи стоят на акте опознания тела.

Но главное, самое главное доказательство было прибережено напоследок: оказывается в 90-е годы доцент кафедры литературы Санкт-Петербургской академии культуры Виктор Кузнецов обнаружил в одном из архивов контрольно-финансовые документы „Англетера“ вместе со списками проживавших в этой гостинице в 1925--1926 годах. В конце книги приведено факсимиле страницы журнала, подписанного финансовым инспектором 24-го участка Центрального района, согласно которому в 5-м номере жил (барабанная дробь...) „работник кооперации из Москвы Георгий Осипович Крюков“.

Согласно Садальскому, правда о „смерти“ Есенина была известна некоторому кругу лиц, который медленно расширялся до конца 30-х годов, а потом сгорел в огне чисток. В качестве примера он приводит цитату из Булгакова, которую предлагается считать зашифрованным сообщением:

"Римский обнаружен в номере четыреста двенадцатом гостиницы „Астория“, в четвертом этаже, рядом с номером, где остановился заведующий репертуаром одного из московских театров, гастролировавших в то время в Ленинграде, в том самом номере, где, как известно, серо-голубая мебель с золотом и прекрасное ванное отделение."

Заметьте, во-первых „рядом с номером“, а во-вторых внезапно возникшее ни к селу ни к городу „ванное отделение“. Чтобы понять смысл этого намёка, надо знать, что согласно „официальным слухам“ Есенин перед самоубийством якобы вызывал дворника, чтобы наколоть дров для ванны. Однако в 5-м номере, который до революции был аптекой, ванной не было.

Итак, если Есенин не умер, то куда же он делся? Этому вопросу посвящена глава четвёртая и последняя. Начинается она с длинного рассуждения, неудачного стилистически и проигрышного ритмически об „отречении поэтов от искусства“. Цитируются Шекспир, Рэмбо и малоизвестные немецкие романтики. После этого утверждается, что Есенин не смог вернуться в прежнюю жизнь (как-будто мы этого не знаем), сначала в силу обстоятельств (боязнь подвести помогавших ему друзей, усиление давления на литературу и пр.), а потом в силу привычки (тут явное влияние известного рассказа Готорна). Без особых доказательств утверждается, что он выбрал себе другое имя и совершенно другой род деятельности, на котором достиг немалых успехов. На последней странице раскрывается его имя (я умолчу), а завершается книга чем-то вроде доказательства:



По странному стечению обстоятельств, я знаю это место. Действительно, некоторое сходство имеется."

*
Не вполне понятно, существует ли в реальности книга, которую автор якобы пересказывает, или это он сам всё придумал, включая и книгу - но зашибись.